«В День Победы я зарыдала от счастья». Лидия Ситникова — о немецком лагере, бомбежках и побеге из поезда
Лидия Владимировна Ситникова рассказала в интервью News.Ykt.Ru о том, что она пережила в немецком пересылочном лагере, как она с семьей сбежала из поезда, который вез их в Германию, и как в ее родном Воронеже праздновали День Победы в 1945 году.
Ворох черно-белых фотографий. Девочка в светлой шапочке, катающаяся на коньках школьница с обаятельной улыбкой, девушка, играющая в бадминтон, портрет красивой женщины с короткой стрижкой. На всех этих снимках — Лидия Ситникова. Она пережила плен в немецком пересылочном лагере, сбежала из поезда, который вез ее семью в Германию, голодала, тяжело заболела в последний год войны, но смогла выжить.
Этим летом Лидии Владимировне, заслуженному врачу республики, исполнится 85 лет. У нее трое детей — двое сыновей и приемная дочь, семь внуков и пять правнуков.
Ее памяти можно только позавидовать. Она помнит всё, что происходило с ней и ее семьей в годы войны, и по памяти читает стихи, написанные ее матерью — Ниной Ширинёвой.
Первая фотография Лиды
«Очень хорошо помню день, когда наш город захватили»
Лида родилась в Воронеже. Когда началась война, ей было восемь лет. Отец Владимир Овсянников — работник почты — ушел на фронт связистом. Первоклассница Лида осталась с двухлетней сестрой и мамой. В 1941-м и начале 1942 года в городе постоянно были бомбежки. Были открыты все бомбоубежища. Для защиты от авиабомб воронежцы рыли «щели» — ямы глубиной полтора-два метра. В городе был объявлен комендантский час. Летом 1942 года немцы вошли в Воронеж и захватили западную часть города.
Лида со старшим братом
— Наш дом стоял на пригорке, — вспоминает Лидия Владимировна. — Когда начались бомбежки, мы с мамой и сестрой решили переехать к бабушке, которая жила от нас в пяти километрах. Добирались пешком.
Очень хорошо помню день, когда немцы вошли в Воронеж. 7 июля. У бабушкиного дома был деревянный тротуар, поэтому мы отчетливо слышали топот солдатских сапог. Когда немцы зашли в дом, мы с сестрой и двумя двоюродными братьями спрятались под кроватью. Было очень страшно. Раньше дети рисовали немцев как чертей. Мы думали: вот зайдут сейчас страшные мужчины в касках, из которых растут рога. Они тогда так и не заглянули под кровать.
Этим немцам приглянулся дом бабушки, и они в итоге в нем поселились. Нас выгнали в сарай, повезло, что особо не трогали. Немец-шофер нас жалел, давал конфеты. Я ему приносила в ладошке ягоды крыжовника. Помню, как-то раз полезла на дерево за яблоками, и мне этот шофер начал кричать: «Киндер, киндер, слезай быстрее, а то — пуф, пуф!». Беспокоился. Видимо, у него самого были дети.
Немцы, которые заселились в городе, заставляли жителей ездить за водой на реку. Сами они не могли, потому что на другом берегу были наши солдаты (советским войскам удалось защитить восточную часть Воронежа, — от ред.). Помню, как мама с дедом возили с реки бочки с водой на телеге.
Но больше всего запомнились бомбежки. Город тогда бомбили очень сильно. Когда мы жили в нашем доме у Чернавского моста, бежали стремглав в бомбоубежище, как только слышали воздушную тревогу. А когда были у бабушки, прятались в «щели». Так называли яму глубиной полтора метра (там, где не хватало бомбоубежищ, люди строили крытые щели, — от ред.). В нее помещались десять человек — сидели там и ждали, когда кончится налет. Иногда десять минут, порой час. Минуты тянулись мучительно долго. После этих бомбежек от города остались одни руины. Было разрушено 95% зданий, почти ничего не уцелело.
Виселицы и пересылочный лагерь
— Летом 1942 года нам сказали, что нас отправят в Германию. Разрешили сходить домой, чтобы забрать кое-какие вещи. Мы с мамой пошли пешком в наш старый дом. Страху тогда натерпелись! Была такая страшная тишина. Город вымер. Мы не встретили по пути ни одного человека. Не было даже собак, кошек, птиц.
Помню, как мы проходили мимо городской площади. Там стояли виселицы с трупами. На покойниках были таблички: «Партизан», «Коммунист». Неподалеку, прямо на дороге, лежали тела. Распухшие, облепленные мухами. Было очень страшно, словами не передать весь этот ужас.
Наконец дошли до дома. Мама решила собрать особо ценные и памятные вещи и передать их на хранение соседке. Если наш дом стоял на пригорке, то ее — в низине, маме казалось, что он защищен от бомбежек. Но дом соседки позже все-таки разбомбили, ничего из наших пожитков так и не уцелело.
Потом был пересылочный лагерь — под Воронежем, прямо в чистом поле. Там ничего не было, только колючая проволока. Туда согнали всех, кого должны были вывезти в Германию. Евреев отделяли от толпы, собирали кучкой и расстреливали на месте. Не помню точно, сколько мы там были: дни казались неделями. Нам давали только воду. Питались тем, что успели взять с собой — сухарями. Моей семье еще повезло: еще до прихода немцев мама и тетя успели сходить на консервный завод и взять там десяток консервов. Вот благодаря им и выжили.
Затем нас загнали в товарный поезд, который должен был доставить нас в Германию. Мама написала об этом стихи:
«Помню, из города нас выгоняли, Выгнали сразу, кого в чем застали. А на Курбате грузили в вагоны, будто баранов в скотские загоны. И на Курбате грузили в Берлин — город подушек и город перин, Видимо, Гитлеру не на чем спать, если перины стал воровать».
Мама окончила гимназию с золотой медалью, училась на филологическом факультете. Но во время учебы вышла замуж, родила моего старшего брата и так и не окончила университет. Все ее подруги стали учителями русского языка и литературы. Мама любила поэзию, я храню ее стихи до сих пор. Читать их не могу — я инвалид по зрению, но помню наизусть каждую строчку:
«Пришли здоровенные лоботрясы, От скуки взялись патефон заводить. Культурные люди арийской расы Привыкли грабить, ломать и бить. И вот за окном, в наш палисадник, Пластинки одна за другою летят, Только пластинку с песней о Сталине Заводят двенадцать раз подряд: Мотив понравился, слов не понять им, Что не по нраву — бросают и бьют, А вечером смотрим — откуда-то платья, Картины, ботинки, фуфайки несут. Фашистских разбойников жадные жены, Вы ждете посылок — платков и туфель, Вы ждете, но знайте: они заражены Ненавистью честных советских людей. Вы ждете посылок, ну что же — получайте; Накиньте красивый пуховый платок, Наденьте шелка наши, туфли, но знайте — Ответить придется за каждый чулок».
Все это время, когда мы жили в сарае бабушки и выживали в лагере, мы с мамой переживали о моем старшем брате. До захвата немцами Воронежа он был в пионерлагере. В июне всех детей без разрешения родителей эвакуировали из летних лагерей и повезли в другую область. Мама до конца войны не знала, что с ее сыном. Оказалось, он сбежал из поезда и добрался пешком до нашей тети, которая жила в деревне в Тамбовской области. Переждал войну там. А мама не знала, что с ним, жив ли он, и сильно страдала.
Лидия во время игры в теннис
Побег из поезда
— Нас, как скот, везли в Германию товарным поездом в вагонах. Где-то возле Курска поезд попал под бомбардировку. Бомбили наши самолеты, эта территория тогда была захвачена немцами.
Когда мы выскочили из состава, немцев, которые везли нас, уже не было — они куда-то разбежались. Мы поспешили в лес. Не помню, сколько всего людей сбежало, но наша семья вся уцелела. Это бабушка с дедушкой, мама с моей сестрой, тетя с двумя сыновьями. По дороге встретили старика, который ехал на подводе. Он помог нам — подвез до села, в котором жил, приютил. Хороший был старик, помогал партизанам, односельчане его уважали.
Это было село Плоское в Солнцевском районе Курской области. Фашистов там не было. Надо было как-то зарабатывать на хлеб — крутились как могли. Дед был кузнецом, чинил кухонную утварь, за это сельчане давали ему картошку и хлеб. Они с мамой еще вспахивали землю —впрягались в плуг вместо лошадей. Коней ведь не было, всех забрали на фронт. А я с мамой ходила по ближайшим селам, побиралась.
Мама так писала о том непростом времени:
«В селах под Курском нас разместили, В хаты поставили и позабыли. Лето проходит в поисках пищи, Мы превратились в бродяг и нищих: землю пахали, картошку копали, в поле ходили, колосья искали».
С нетерпением ждали момента, когда вернемся домой, в Воронеж. Как-то раз играли с ребятами, полезли на сарай. Смотрю: в сторону села идет отряд с красным флагом. Я как закричала: «Ребята, ребята, смотрите, наши идут!». Это были партизаны. От них мы узнали, что Воронеж освобожден. Мама и дед стали узнавать, как можно вернуться. В итоге выбили через старосту разрешение на проезд до Воронежа.
Возвращение домой
— Вернулись домой в марте 1943 года. Какие морозы тогда стояли! А теплой одежды и обуви не было. Я отморозила руки и ноги, мне хотели ампутировать пальцы. До сих пор есть рубцы.
Город был весь разрушенный. Заходишь в какой-нибудь пустой дом с разбитыми окнами, а там на стене написано большими буквами: «Проверено. Мин не обнаружено. Иванов». Тогда все здания проверяли на мины.
Голод был страшный. Жителям раздавали карточки на крупу и хлеб. Детям и взрослым полагалось по 300 граммов хлеба; маме, как работнику связи, давали 450 граммов. Этих крох, конечно, не хватало.
В 1945 году я тяжело заболела — заразилась малярией. Наша соседка работала в аптеке, лечила меня хинином. Я долго не поправлялась. Лежала с температурой под 40, сильно лихорадило — то жарко было, то так зябко, что аж всю трясло. Когда становилось полегче, ходила босиком на городскую площадь, там давали похлебку — воду с мукой, еще кусочек хлеба.
Что было в День Победы? Я пошла на площадь — босиком, укутавшись в какой-то коврик. Когда увидела салют, зарыдала от счастья. Меня схватила за плечи стоявшая рядом женщина: «Ты что плачешь-то? Радоваться надо!». А я никак не могла успокоиться, так сильно мы все радовались.
После войны
Отец вернулся с фронта осенью. Он был связистом. В одном из боев он под градом пуль восстанавливал связь — соединял концы разорванных проводов. Его тяжело ранили, но он все-таки справился с заданием. За этот подвиг его представили к медали. За боевые заслуги он был награжден орденом Славы.
После войны родители очень много работали — с утра и до ночи. Отец работал начальником газетно-журнальной экспедиции в «Союзпечати», мама была старшим инструктором управления связи. В 1953 году они оба получили за трудовые заслуги орден Ленина.
Со своим тренером по фигурному катанию
Лидия четыре года подряд становилась чемпионкой Воронежской области по фигурному катанию
Мы с братом и сестрой видели маму и папу только по воскресеньям. В то время дети были самостоятельными. Мы сами записывались в секции и кружки, приходили домой и говорили: «Мама, я теперь буду заниматься художественной гимнастикой». Я занималась гимнастикой, потом всерьез увлеклась фигурным катанием. Четыре года подряд была чемпионкой Воронежской области.
«Ехали в Якутию две недели»
В Воронеже Лидия окончила медицинский институт. В 1958 году она по приглашению Минздрава Якутии приехала вместе с мужем в Якутск. «Мы просто решили рискнуть, — вспоминает Ситникова. — Ехали сюда очень долго, около двух недель. Помню, когда приехала, очень удивилась: девять вечера, а на улице все еще светло. Не сразу привыкла».
Лидия в годы учебы в университете
Муж работал строителем, Лидия устроилась врачом-педиатром в Первое детское объединение. В него тогда входили детская поликлиника, больница и молочная кухня. «Помню, как на моем участке было больше 30 вызовов в день из-за вспышки гриппа, — говорит Лидия. — В поликлинике нам тогда помогали фельдшеры, которые работали в детском саду. Людей не хватало, но никто не роптал. Все работали на полторы ставки, возвращались домой в девять вечера».
Со своим первенцем, родившимся в Якутске
С мужем, сыновьями и дочерью
Семь лет Лидия Ситникова была заведующей детской поликлиникой. В 1970 году ее избрали в горком профсоюза медработников, она решала проблемы сотрудников всех городских больниц и поликлиник. На пенсию врач вышла только в 2007 году, проработав почти 50 лет.
«Я бы и дальше работала, но зрение не позволяет, почти ничего не вижу, — говорит Лидия Владимировна. — Если бы хорошо видела и не болели ноги, то и на парад сходила бы. Отмечаю 9 Мая дома с родными. Я рада, что о ветеранах не забывают. Пусть и редко, но вспоминают, это радует душу».