Скелеты в шкафу. Рассказ второй: «Страшен мне уют» (А.Блок)

Любовь Блока с его Прекрасной Дамой в реальной жизни, как известно, не состоялась: её загубили метафизика, мистическая схоластика, ложные философские теории, декадентство. В жертву им была принесена живая жизнь. Как тут не вспомнить ядовитое замечание Гёте по поводу мистического чувства любви у романтиков: нереальное отношение к женщине, вырождаясь в туманные эротические двусмысленности, приводит в итоге в публичный дом. Из дневника Блока: «Ночь. Лихач. Варьете. Акробатка выходит. Я умоляю её ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Я рву её кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна…»

Прошло три года. Любовь Менделеева записывает в дневнике: «Той весной я была брошена на произвол всякого, кто бы стал за мной ухаживать». Этим человеком стал А.Белый — бывший друг, единомышленник и поклонник Блока. Белый даёт ей понять, что любит её не как Прекрасную Даму, а как живую женщину: ежедневно посылал корзины цветов, забрасывал страстными письмами, звал уехать за границу, умолял «спасти его, спасти Россию». Каждый вечер он приходил, садился к роялю и пел ей романсы. Блок скрывался в другой комнате или уходил из дома — устранялся. Менделеева плакала и писала в дневник: «Очень тяжело. Один — не муж. Белый — искушение».

Позже, обозревая прожитое, Любовь Менделеева в своём дневнике охарактеризует годы 1909 —1911, проведённые с Блоком, двумя словами: «Без жизни». А следующее 4-летие обозначено у неё знаменательной пометой: «В рабстве у страсти». Хотел того Блок или нет, но он сам толкнул свою Офелию на путь декадентской вседозволенности, и она, очертя голову, кинулась в омут. С какой-то третьестепенной труппой актёров Люба уезжает на длительные гастроли. Сцена не стала её призванием, скорее, средством ухода от опостылевшего очага, в котором не было тепла. Она затевает флирт — с одним, с другим, третьим. Ломка нормальных семейных отношений, которая в их кругу пышно именовалась «революцией быта», больно ударила по ним обоим. Жизнь переучивала, опровергала декадентскую ложь, заставляла учиться на своих ошибках. Всё богочеловеческое и сверхчеловеческое ушло, осталось просто человеческое.

Не знаю, где приют своей гордыне ты, милая, ты, нежная, нашла. Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий, в котором ты в сырую ночь ушла.

Женщина с зонтом

«Ну что же, — признаётся Блок себе в дневнике, — надо записать чёрным по-белому историю, таимую внутри. Ответ на мои никогда непрекращающиеся преступления были: сначала Белый, которого я ненавижу, потом Чулков, какая-то уж совсем мелочь (Ауслендер), от которого меня теперь тошнит. Потом — «хулиган из Тьмутаракани» — актёришка. Теперь не знаю кто».

Зимний ветер играет терновником, задувает в окна свечу. Ты ушла на свиданье с любовником. Я один. Я прощу. Я молчу.

Ты не знаешь, кому ты молишься, — он играет и шутит с тобой. О терновник холодный уколешься, возвращаюясь ночью домой.

Но, давно прислушавшись к счастию, у окна я тебя подожду. Ты ему отдаёшься со страстию. Всё равно. Я тайну блюду.

Всё, что в сердце твоём туманится, станет ясно в моей тишине. И когда он с тобой расстанется, ты признаешься только мне.

В 1908 году жена Блока влюбляется в актёра труппы Мейерхольда Константина Давидовского. С гастролей она возвращается беременной. Блок ни о чём не спрашивал, был предупредителен, ласков. Он готовился стать отцом. Ему казалось, что вот теперь, после рождения ребёнка, жизнь может пойти по-другому. Родился мальчик. Его назвали Митей, в честь Менделеева. Через неделю ребёнок умер.

В голубой далёкой спаленке твой ребёнок опочил. Тихо вылез карлик маленький и часы остановил.

Блок сам похоронил младенца и потом каждый год навещал могилу.

Когда под заступом холодным скрипел песок и яркий снег, во мне, печальном и свободном, ещё смирялся человек.

Пусть эта смерть была понятна — в душе, под песни панихид, уж проступали злые пятна незабываемых обид.

Я подавлю глухую злобу, тоску забвению предам. Святому маленькому гробу молиться буду по ночам.

Атмосфера в доме была очень тяжёлой. Мать Блока не нашла общего языка с невесткой, в семье были постоянные конфликты, из-за которых Блок очень страдал. Мать была подвержена душевному недугу, часто лежала в психиатрической клинике. По мнению Любы, она дурно влияла на сына, с которым у неё была большая духовная близость. Блок разрывается между самыми дорогими существами, испытывает страшные душевные муки и не видит выхода из создавшегося положения. «Только смерть одного из нас троих сможет помочь», — жестоко говорит он матери. Она по-своему истолкует стихи Блока, где говорилось о «пристальном враге», примет их на свой счёт и попытается отравиться. Блока мучает невыносимая тоска, сознание своей вины перед матерью, одиночество, вечное ожидание жены, уехавшей в Житомир к любовнику… В отчаянии он пишет ей письмо: «Мне очень надо твоего участия. Стихи в тетради давно не переписывались твоей рукой. Давно я не прочёл тебе ничего. Лампадки не зажигаются. Холодно как-то. То, что я пишу, я могу написать и сказать только тебе. Многого я не говорю даже маме. А если ты не поймёшь — то и Бог с ним, пойду дальше так».

Я — Гамлет. Холодеет кровь, когда плетёт коварство сети, и в сердце первая любовь жива — к единственной на свете.

Тебя, Офелию мою, увёл далёко жизни холод. И гибну, принц, в родном краю, клинком отравленным заколот.

Гамлетовский вопрос «быть — или не быть» встаёт перед ним всё чаще и неотвратимей. В ту пору Блок был на волоске от самоубийства. Он пишет цикл из семи стихотворений под названием «Заклятие огнём и мраком»:

По улицам метель метёт, свивается, шатается. Мне кто-то руку подаёт и кто-то улыбается.

Ведёт и вижу: глубина, гранитом тёмным сжатая. Течёт она, поёт она, зовёт она, проклятая.

Я подхожу и отхожу, и замер в смутном трепете: вот только перейду межу — и буду в струнном лепете.

И шепчет он — не отогнать (и воля уничтожена): пойми: уменьем умирать душа облагорожена.

Пойми, пойми, ты одинок, как сладки тайны холода… Взгляни, взгляни в холодный ток, где всё навеки молодо…

Бегу. Пусти, проклятый, прочь, не мучь ты, не испытывай! Уйду я в поле, в снег и ночь, забьюсь под куст ракитовый!

Там воля всех вольнее воль не приневолит вольного, и болей всех больнее боль вернёт с пути окольного.

С «пути окольного» его вернёт Муза. «И в жизни, и в стихах — корень один. Он — в стихах. А жизнь — это просто кое-как», — запишет он в дневнике. И ещё: «Чем хуже жизнь, тем лучше можно творить». Блок не мог повторить вслед за Пушкиным: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Он разуверился не только в счастье, но и в покое: «Покоя нет. Покой нам только снится». Корней Чуковский вспоминал, как поразила его комната Блока кричащим несходством с её обитателем. В комнате был уют и покой размеренной, благополучной жизни, на столе — педантичный порядок, а сам хозяин казался воплощением бездомности, неуюта, катастрофы. И такой же контраст — между его биографией и внутренним миром. Внешне биография поэта выглядела идиллической, мирной, счастливой. Но стоит прочесть любое из блоковских стихотворений, как вся эта идиллия рассыплется вдребезги и благополучие обернётся бедой.

Милый друг, и в этом тихом доме лихорадка бьёт меня. Не найти мне места в тихом доме возле мирного огня!

Голоса поют, взывает вьюга, страшен мне уют… Даже за плечом твоим, подруга, чьи-то очи стерегут!