Как в кромешной тьме найти путь к свету

Все помнят окно, которое прорубил Петр I в Европу. Но было еще второе, прорубленное тогда же в богатейшие российские недра. Оттуда страна почерпнула ту мощь и силу, что заставила уважать весь мир. И сделали это первые русские инженеры — горные.

Сейчас мы опять рубим окно в Европу. Рубим плохо и неумело. Требуются специалисты, знающие, как в кромешной подземной тьме найти путь к свету. Это всегда умели делать горные инженеры.

Может, старая выучка пригодится и сегодня?

— В последнее время всем полюбилась тютчевская строчка: "Умом Россию не понять". Она вроде алиби нашим провалам. Вы тоже считаете — не понять?

— Отнюдь. Кто-то очень верно сказал: Россия — необычная страна, но и здесь реки не текут вверх. Все в мире подчиняется одним и тем же экономическим законам. И мы не исключение. Помните вопрос, который задавали английским летчикам при сдаче экзамена? Вы летите на двухместном самолете, сзади вас — королева. Самолет переворачивается. Кого вы броситесь спасать?

— Королеву.

— Вот-вот, какой уж год спасаем королеву. А надо спасать самолет. Наш самолет — это промышленность. Она — главная труба, питающая бюджет. Можно, конечно, жить в долг, под займы, под проценты. Но это самоубийство.

— Но как спасти промышленность, если она неконкурентоспособна?

— Заставьте слабого спортсмена прыгнуть на два метра в высоту. Не прыгнет. Потому как не подготовлен. Почему же мы решили, что наша промышленность прыгнет выше головы, стоит ее бросить в рынок? Наивность, граничащая с бездарностью. Любая страна защищает своего производителя, помогает встать на ноги. Вы знаете, на кого мы сейчас похожи? На Америку полтора столетия назад. Туда вся богатая Европа тащила свои товары в обмен на хлопок и табак. Можно было оставаться третьесортной табачной державой, но американцы взялись за промышленность. Начали с горного дела. Нашли руду, выплавили железо, а его никто не берет. Предпочитают английское. Привычка. И никакие призывы к патриотизму не могли ее поколебать. Чтобы продать, приходилось поливать железные листы соленой водой. Знаете для чего?

— Для крепости?

— (Смеется.) Чтобы ржавчиной покрылись. Английское железо, пока его везли морем, обычно обрастало налетом ржавчины. На эту приманку и ловили покупателей.

— И долго пришлось поливать?

— Да лет двадцать. Пока правительство не ввело протекционистские меры. Конкуренция должна быть, но сначала внутренняя. Сильному и работящему государство должно помочь.

— В сегодняшнем застое виновата и сама промышленность. Вместо того чтобы сконцентрировать капиталы и пустить их на реконструкцию и расширение производства, деньги благополучно проели, оставшись у разбитого корыта.

— Это наша беда: погоня за сиюминутной выгодой. Лучше яйца нынче, чем курица завтра. Хватились — а нестись некому.

— Вас тоже, кажется, обвиняли в выгоде, в высокой цене на уголь?

— Еще как обвиняли. Да, мы пеклись о выгоде, но выгоде всей области. Мы вложили прибыль в строительство Мугунского разреза. Наши деньги закрутили огромное производство. И, должен сказать, было совсем непросто выкраивать миллиарды. Порой и зарплату приходилось задерживать. Я сам полгода не получал. У нас правило: аппарат объединения получает в последнюю очередь, а последним а аппарате — генеральный директор.

— Но ведь Мугун проходил как госзаказ и должен был финансироваться из федерального бюджета?

— Вы знаете, что во многом погубило нашу промышленность? Вот эта привычка: Москва нам поможет. Ждать и верить. Слава богу, мы вовремя поняли, что надо жить своей головой. Если бы понадеялись — ничего бы не было, никакого разреза. Бюджет дал лишь половину обещанного, вторую же, а это примерно тридцать миллионов американских долларов, выложили мы. И сейчас, когда сделаны основные затраты и будущее крепко обеспечено, мы получили возможность снизить цену на уголь.

— Мы кинулись в рыночную экономику с самонадеянностью неучей. А там, как и предсказывали, капиталистические джунгли. Многие заблудились. Как вы нашли дорогу?

— Мне помогло второе образование. Точнее, первое. Я ведь сначала закончил институт народного хозяйства, а потом уж горный. Тогда на шахтах экономистами были самоучки, я, кажется, был единственным с высшим образованием. Это меня всегда выручало. Когда началась перестройка, чувствую, надо подковываться на новый лад. Срочно поступаю в Академию народного хозяйства. И вовремя. Когда еще только шли разговоры о рынке, мы в 90-м году разобрали его по косточкам.

— С опережением сработали?

— Да. Но жизнь не стоит на месте. Я нынче опять собирался в академию. Уже и деньги заплатил. Думал, пообщаюсь с умными, знающими людьми, освежусь. Жаль, не получилось. Налегаю на литературу. Завидую старшему сыну Михаилу. Он владеет английским, как русским. Язык нужный, и надо бы знать, но когда? Сутки не растянешь.

— Кстати, Михаил собирался пойти по вашим стопам, закончил горный институт, а после него вдруг поступил в Институт международных отношений. Что это: измена профессии?

— Никакой измены. Он учился на факультете мировой экономики. Пришло время вылезти шахтеру из-под земли и взглянуть на мир с птичьего полета. Изучить, куда там вливается и откуда выливается. И по каким законам. Это царь Александр Второй мог приказать вычеркнуть слово "прогресс" из обращения как ненужное. Мы не должны гнаться за ним во все лопатки.

— Это была идея Михаила?

— Скорее моя. У нас, Щадовых, исстари заведено слушаться старшего в роду. Дед мой, Иван Сысоевич, рассказывал, как вершил дела его отец, мой прадед, Сысой Иванович. Жили они по Ангаре, в Идинском остроге, жили крепко, зажиточно, как и большинство тогда сибирских крестьян. Когда пришла коллективизация, собирает прадед трех сыновей, уж бородатых, давно отделившихся, и велит: двум старшим вступать в колхоз, а третий погодь, посмотрим, как обернется. Как сказал, так и сделали, Деда, между прочим, выбрали председателем колхоза. Так всю жизнь он эту лямку и тянул.

— Вас наставлял тоже отец?

— У меня вышло по-другому. Мама с отцом была в разводе, я жил с ней, и влияние отца было косвенным. Это сейчас, когда он на пенсии, мы сошлись с ним ближе, и он устраивает мне нешуточные головомойки. А в юности я сам себе определял цели.

— И всегда их добивались?

— Пожалуй, всегда. Даже в перетягивании каната.

— Каната?

— Ну, знаете, спортивная игра. Я четыре года проработал в Бурятии директором Холбольджинского разреза. Приезжаю и вижу: работать люди умеют, а отдыхать не научились. Ну и начал я по черемховскому образцу внедрять турслеты, выезды на природу. На первый чуть не силком выгнал. А потом так понравилось, что даже дряхлые старики не хотели дома оставаться. Устраивали соревнования по трем видам: моему любимому баскетболу, шахматам и перетягиванию каната. И команде управления проиграть было невозможно, тут уж дело чести. А горняки — народ кряжистый, попробуй одолей. Хоть и говорят, сила есть — ума не надо, мы выигрывали умом.

— Вы не современны. Сейчас руководящий персонал поголовно увлекается теннисом, а вы — баскетболом.

— В детстве и юности я переиграл во все игры. В теннис в том числе. Он меня оставил равнодушным. Другое дело — баскетбол. Великая игра. Игра единомышленников, друзей. Ощущение спаянности, слитности, единого порыва. Ты должен выложиться до конца, команда не прощает обмана, самонадеянности, тщеславия. Баскетбол — хороший учитель.

— Его уроки вам пригодились?

— Еще как. Он научил меня главному командному принципу: доверию. Без доверия нет руководителя. Нельзя поднимать всех — это опасно для дела. Я и здесь, в кресле генерального директора, остаюсь, как на площадке, центровым. Моя задача — видеть всю игру, задумать комбинацию и дать нужный пас. А кто забьет мяч — неважно. Очко всей команде.

— Какие ошибки вы видите в "игре" Ножикова?

— Давайте не говорить об ошибках. Они были, и я их знаю, но слишком уважаю Юрия Абрамовича, чтобы тыкать ими. Он мужественный человек. Не много, думаю, найдется людей, которые бы вот так, по собственной воле, ушли в отставку. А главное — он ушел непобежденным.

— Одни уходят, другие приходят. Как писал Салтыков-Щедрин: "В России всякий новый начальник — душка и красавчик".

— Хорошо сказано, но не про меня. Чем — чем, а красавчиком назвать нельзя. Рублен я русским топором. Самым надежным.